Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

разкажете за вашите колебания и приключения по пътя към вярата
vira
Потребител
Мнения: 81
Регистриран на: чет мар 03, 2011 1:11 am

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот vira » вт май 10, 2011 10:34 pm

stoian11
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: пон апр 18, 2011 4:57 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот stoian11 » вт май 10, 2011 10:47 pm

Основно в църквата идват жени и водят децата си внуците когато станах свещеник бях на 28год. моята жена беше на 18 основно около нас са все млади хора и млади семейства аз също имам три деца понеже градът е на 6 километра идваха и млади хора от града сега след тази криза доста понамаляха доста имигрираха други се изселиха да работят по София Варна и т.н но основно контактувам с млади хора и досега вече 9 години поне аз не съм чул да се оплаква някой от богослужението на църковно- славянски.
vira
Потребител
Мнения: 81
Регистриран на: чет мар 03, 2011 1:11 am

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот vira » вт май 10, 2011 11:14 pm

Е, това е чудесно, щом казваш, че храма ви е пълен с млади хора. Чудесно е и е рядкост.
А говорил ли си с тези младежи, и знаеш ли дали разбират цялата служба или само:
"Слава на Отца и Сина и Светаго Духа? и още пет-шест фрази?
kassie
Потребител
Мнения: 685
Регистриран на: пет юли 18, 2008 8:14 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот kassie » ср май 11, 2011 1:17 am

В двете теми са изложени прекрасни и подробни аргументи в полза на съвременния български в богослужението, към които искам да добавя само още нещо:

Първият всебългарски църковно-народен събор в Преслав (893 г.), организиран от св. Наум Охридски приема решение "да се отхвърли гръцкият език и тържествено да бъде обявен народният славянобългарски език за официален в държавата, а в църквата да се въведат славянобългарски книги и богослужение."

„Четвъртият църковно-народен събор с отговорност пред светата Българска православна църква, народ и държава, в заседанието си на 2-4 юли 1997 година, взе следните решения:
21. Епархийските началства строго да следят за съблюдаването на каноническите изисквания за клирическо служение и църковна дисциплина от духовниците. Да се поощрява използването на съвременния български език в богослужението.”

Аз лично харесвам звученето на църковнославянския език повече от това на съвременния български, но не го разбирам без превод. Никога няма да имам достатъчно време да го науча и не съм единствената – разговаряла съм примерно с монахини, които въпреки дългогодишното му изучаване и употреба признават, че разбират само част от него. Затова дано Бог дава здраве, сили и дръзновение на преводачите. Отдавна в този форум съм заявявала личната си позиция, че преводът на тези обемни текстове е труден, работещите – малко и е добре да се редуват църковнославянски и български (и защото в някои случаи ми е полезна за по-добро осмисляне на думите молитвата на друг език или пък понеже човек се чувства „у дома” и в чужда страна при служба на църковнославянски). Тези лични съображения ги изказвам като такива и не ги натрапвам на никого. Много по-важни са доводите в полза на говоримия български език, поради които е взето и съборното решение.

Свещеник stoian11, mirqnin, Кабрал, Деяна, Зограф, ioio, вие приемате ли това решение на Четвъртия църковно-народен събор или не? Считате ли, че примерно митрополит Йоаникий е еретик, сектант, отстъпник, модернист, лешояд, дишащ злоба срещу православието, горд и непослушен на Църквата и т.н.? Защото ето какво пише той:

„Сливенската митрополия приветства идеята и благославя благородното дело на г. Методий Григоров за създаването на тази първа литургия на съвременен български език ……Препоръчваме на църковните певци в цялата страна да ползват в богослужбите поместените в тук предлагания сборник литургични песнопения, които благодарение на достъпния си език ще се възприемат от православните християни, за да участват те не само със сърцето си, но и с разума си в св. божествена литургия, та „с едно сърце и с едни уста” да прославяме нашия Небесен Отец!” (Предговор към Литургия по монодийните песнопения на Източноправославната Църква на западен и невмен нотопис на български език, Методий Григоров, Сливен, 2008 г.)

„Предлаганият църковнопевчески сборник, включващ песнопенията от църковните треби на съвременен български език, препоръчваме да бъде на всеки църковен клирос и в ръцете на всеки певец и църковник. Като благославяме тоя почин на ревност към българския език в богослужението…” (Предговор към Църковни треби на западен и невмен нотопис на български език, Методий Григоров, Сливен, 2010 г.)

„С особена радост и задоволство приветствам издаването на текста на катавасиите на съвременен български език, преведен по моя идея от църковнославянски и съобразен със старогръцкия оригинал. … Целта на издаването на катавасиите на български език е да се даде възможност на свещенослужителите, църковните певци и вярващите за по-дълбоко навлизане в смисъла и съдържанието на църковните песнопения. Доколкото те се слушат и пеят с особено внимание в храма, предизвикват дълбок порив в душите и сърцата на вярващите и свещенослужителите, пораждат истинско покаяние и преобразяване на живота, за да станат вярващите „нови твари” според образа Христов и да се сдобият с царството небесно. А за да наследим царството небесно е потребно да познаваме Христовото учение. А как да го познаваме, ако не ни бъде предадено и проповядвано на разбираем език? Тъкмо затова св. апостол Павел възкликва „В църква предпочитам да кажа пет думи разбрани, за да поуча и други, отколкото хиляди думи на език непознат (1 Кор. 14:19)” (Предговор към Катавасийник на български език, Методи Григоров, Сливен, 2010 г.)

„Настоящият превод на Пентикостара е от голяма полза, защото ни води към едно ново начало, каквото е имал българският народ, когато преди повече от хиляда години светите братя Кирил и Методий превеждат богослужебните книги от неразбираемия гръцки език на езика на тогавашните българи, който след векове става неразбираем за нас, съвременните българи.” (Предговор към Пентикостар на български език, Методий Григоров, Сливен, 2011 г.)

Поздрав на всички:
Тропар на св. равноапостолни Кирил и Методий
Като равни на апостолите и учители на славянските страни, Кириле и Методие богомъдри, молете Владиката на всички да утвърди славянските народи в православие и единомислие, да умири света и да спаси нашите души!
stoian11
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: пон апр 18, 2011 4:57 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот stoian11 » ср май 11, 2011 6:22 am

БЪЛГАРСКИЯТ ЕЗИК

web

Език свещен на моите деди
език на мъки, стонове вековни,
език на тая, дето ни роди
за радост не - за ядове отровни.

Език прекрасен, кой те не руга
и кой те пощади от хули гадки?
Вслушал ли се е някой досега
в мелодьята на твойте звуци сладки?

Разбра ли някой колко хубост, мощ
се крий в речта ти гъвкава, звънлива -
от руйни тонове какъв разкош,
какъв размах и изразитост жива?

Не, ти падна под общия позор,
охулен, опетнен със думи кални:
и чуждите, и нашите, във хор,
отрекоха те, о, език страдални!

Не си можал да въплътиш във теб
създаньята на творческата мисъл!
И не за песен геният ти слеп -
за груб брътвеж те само бил орисал!

Тъй слушам сè, откак съм на света!
Сè туй ругателство ужасно, модно,
сè тоя отзив, низка клевета,
що слетя всичко мило нам и родно.

Ох, аз ще взема черния ти срам
и той ще стане мойто вдъхновенье,
и в светли звукове ще те предам
на бъдещото бодро поколенье;

ох, аз ще те обриша от калта
и в твоя чистий бляск ще те покажа,
и с удара на твойта красота
аз хулниците твои ще накажа.

Пловдив, 1883
stoian11
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: пон апр 18, 2011 4:57 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот stoian11 » ср май 11, 2011 6:41 am

Българският език между сакралното и профанното или превъплъщенията на един молитвен завършек

Анна-Мария Тотоманова

Българската национална гордост и българският национален мит до голяма степен се дължат на обстоятелството, че България става родина и люлка на Кирило-Методиевата писменост и старобългарският език впоследствие се превръща в общ литературен език на славянството. Нищо не отразява самосъзнанието ни за собствения ни принос към европейската и световната култура така добре, както христоматийният Вазов стих: "че и ний сме дали нещо на светът, и на вси славяни книги да четат". Дотолкова сме свикнали с богоизбраността на нашия език, че изобщо не се замисляме доколко славната история на българската духовност и книжнина се дължи на случайността братята Кирил и Методий да са родом от Солун, където се е говорел един български диалект, и доколко на политическата воля и далновидност на българските владетели Борис и Симеон, които са видели в новосъздадената писменост един могъщ инструмент за успешното християнизиране и спояване на младата българска държава, изложена на постоянния риск от културна и политическа асимилация от страна на Византия. Без политическата мъдрост на тези владетели нямаше да го има нито Златния век, нито Първото и Второто южнославянско влияние, нито българското национално Възраждане, когато проблемът за езика отново се оказва в центъра на политическите и духовни борби и България си възвръща с лихва това, което е дала на останалите православни славяни. Тогава руската редакция на старобългарския език, превърнала се вече в църковнославянски, се възприема от нашите книжовници като старобългарски език и църковнославянският, заедно с произлезия от него модерен руски език, изиграва съществена роля за оформянето на облика на новобългарския книжовен език1. Разбира се, това не е случайно. Безюсовата църковнославянска писменост като цяло измества в нашите земи безюсовата сръбско-българска правописна традиция, която има дълга история в нашата книжнина2.

Любопитно обаче е и друго - отъждествяването на Кирило-Методиевия език с църковнославянския не е порождение на Българското възраждане. Няколко века по-рано един от най-своеобразните старобългарски книжовници Константин Костенечки, който единствен след Константин-Кирил получава прозвището Философ, също твърди, че езикът на славянската книжнина има руска основа. В четвърта глава на своето знаменито "Сказание за буквите" той казва: "Затова след като онези добри и дивни мъже размислиха, избраха най-изтънчения и прекрасен руски език и в помощ му взеха българския и сръбския, и боснийския, и словенския, и част от чешкия, че и хърватския език, за да вместят в него божествените писания. И така беше направен преводът3." По-нататък в същата глава той дори изказва съмнения относно авторството на Кирил Философ, които за нас звучат направо еретично: "Казват обаче някои, че Кирил Философ го бил направил по-напред, може и така да е, приемам. Но той като началник и посланик Господен, подобен на пророк Давид, избра от всичките племена мъже, знаещи гръцкото писмо и славянските езици. И тъй като гръцкото царство тогава беше силно, от всяко едно коляно се намираха дивни мъже, които да им служат. Но преводът беше приписан на един, както и псалтирът на Давид.4" За Константин Костенечки славянският първоучител Кирил е бил само организатор и вдъхновител на създаването на първия превод и на славянската писменост и затова преводът е само "наречен на Кирил"5. Убедеността на книжовника, че езикът на славянската книжнина е руски, личи и от финала на тази глава: "Но да се захванем с книгата, която е пред нас. Така бяха съставени божествените писания. И затова книжовниците не я наричат ни българска, ни сръбска, ами славянска, което значи на всички племена, но най-вече на Русия"6. Извадени от културно-историческия контекст на епохата, а и от контекста на самото Сказание, което утвърждава достойнството и ратува за чистотата на общия културен език на славяните, тези думи са способни да съкрушат нашите национални митове, които са в противоречие не само със схващанията на книжовника от ХV в., но някак си не се връзват и с възрожденската представа за църковнославянския като старобългарски език.

От тази гледна точка удивителното сходство при възприемането на езика на конфесионалната литература като руски в две съвършено различни епохи - на загубата на българската държавност и упадъка на духовността непосредствено след завладяването ни от турците и епохата на духовното ни и религиозно възраждане, довело и до Освобождението ни през 1878 г. - наистина заслужава внимание. Едва ли обяснението, че и Константин, и нашите възрожденци, бидейки невежи в лингвистично отношение, лесно са отъждествили руския език със старобългарския поради приликата в морфосинтактичната структура на двата езика и очебийната разлика със съвременните им български говори, е единственото и достатъчното в този случай, макар и да подхранва националното ни самолюбие. Още повече, едва ли разликата между говоримия език и езика на книжнината в началото на ХV в. е била толкова голяма, колкото разликата между новобългарския и църковнославянския през епохата на Възраждането. Вярно е по-скоро нещо друго - средновековният културен език на славянството, чийто пряк наследник, останал да обслужва само конфесионалната сфера, е църковнославянският, още от самото си създаване възниква и се развива като международен език. Затова и усилията на повечето книжовници са насочени към изчистването му от всякаква регионална окраска7. Затова и той бавно се адаптира към особеностите на местните наречия. Така например фонетичната и правописна норма на църковнославянския език в съответствие с руското произношение се развива в продължение на много столетия - от края на Х в. до ХVI-ХVII в.8, когато се появяват и първите църковнославянски граматики. Именно наднационалната и международна същност на този език като свещен език на православните славяни е била съществена както за ХV в., така и за периода на българското Възраждане. Относително непрекъснатата руска книжовна традиция, която се избистря в създаването на църковнославянския език и правопис, е другата причина руският и църковнославянският да се отъждествяват с Кирило-Методиевия език. В руслото на църковно-славянския език се заражда и съвременният руски език, когато обществено-икономическото развитие налага употребата на книжовния език и в други сфери извън конфесионалната.

На фона на тази относително монолитна руска традиция, в която старият език бавно и постепенно еволюира в новия модерен език, изграждането на съвременния български книжовен език прилича много повече на революционен акт, при който новата норма се отблъсква от старата, за да може да вмести в себе си новите езикови реалности, които правят българския език така различен от останалите славянски езици. Но противоречието между новата норма и старата, въплътена в църковнославянския език и правопис, е по-скоро диалектическо, като се има предвид ролята на църковнославянския и руския за интелектуализацията на новия ни език, намерила отражение в сложността на фразата и в терминологията, както и за възстановяването на някои загубени морфологични категории като отглаголни съществителни, сегашни причастия и деепричастия и т.н.

Тук обаче искам да напомня, че в сферата на ежедневното богослужение старата книжовна норма никога не е излизала от употреба. И макар и тук българският правопис да е бил заменен първоначално със сръбски, а после с църковнославянски, традицията е оставала непрекъсната. Специфичното за тази ежедневна употреба на стария ни книжовен език и норма се заключава на първо място във факта, че за нуждите на ритуала е необходим ограничен кръг текстове, и на второ - че ежедневните църковни ритуали на свой ред се вплитат в или контаминират с други обредни практики, тъй като те непосредствено се съприкосновяват с бита на християнина.

Първото е особено важно за периоди на робство, когато липсата на държавност и целенасочена културна политика е ограничавала грамотността и книжовността до познаването на няколко богослужебни текста - срв. напр. образованието в килийните училища, където умението да четеш е било по-важно от умението да пишеш и обучението се е състояло в прочитането на часослова и псалтира. Често пъти азбуката се е изучавала след прочитането на часослова, който е трябвало да се наизусти, и затова са го наричали наустница. Само по-паметливите и способните били допускани до изучаването на псалтира. Изучаването на Апостола се е смятало за връх в обучението на учениците и той не се е преподавал във всички килии. Затова и свещениците, излезли от килийните училища, са знаели молитвите и църковните обреди, но трудно са записвали имена в помениците9.

Второто пронизва бита на обикновения българин християнин, който е чувал в своите храмове едни и същи молитвени формули. В тази връзка си струва да се изследва съдбата на лексемите от заключителната богослужебна формула нынъ и присно и въ въкы въкомъ амин и участието им в речника на съвременния български език.

Първата лексема нынъ е с ограничена употреба в българските говори (в отделни селища на Шуменско, Провадийско, Варненско, Търговищко, Пловдивско) и се смята за архаизъм в съвременната ни литература10. Има, обаче, една стара употреба на думата, която е запазена почти повсеместно - в обредната коледна формула "Станенине господине", където Станенине възхожда към старобългарското въстани нынъ, както убедително показа напоследък И.Добрев, привеждайки паралели между началото на българската коледна песен и началото на редица украински и полски коледни песни, които също започват със заповедната форма встани11. Всъщност, превръщайки се в част от обредна формула, думата постепенно е загубила своето значение и затова и самата формула постепенно е преосмислена като обръщение - звателна форма, изведена от несъществуващото съществително станенин, което М. Арнаудов обяснява така: "...домакин, у когото коледарите пристигат на стан, носейки му добри вести, или у когото са били събрани преди това като на главатар на четата, за да разучават песните си."12 Избледняването на значението на нынъ безспорно е свързано с появата на наречието сега в българските говори, което няма съответствие в старобългарските паметници.

Липсата на местоименно наречие за време от местоименния корен s- в старобългарски при ясно очертания словообразователен модел на местоименните наречия изобщо заслужава отделно обяснение и то неминуемо е свързано с обяснението за появата на новото наречие сега, което отразява същия словообразователен модел и което в крайна сметка измества нынъ в българския език. Първо, странно е, че единствено при местоименните наречия за време липсва производно от този местоименен корен, докато при останалите местоименни наречия - за посока и място с наставки -амо, - едъ/-еду, -ъде и за количество и степен с наставки -оль/-олъ/-оли такива производни съществуват, срв. съмо, седъ/ седу, сьде като камо, кедъ/кеду, къде и сель/селъ/сели като коль/колъ/коли, но само тогда, когда, вьсегда и т.н. Второ, странно е изобщо, че при ясно очерталата се тенденция да се ограничи употребата на местоименния корен с- в българския език се появява наречие за време, което на пръв поглед изглежда негово производно. И наистина при трансформирането на троичната показателна система в двоична от нея изпада именно този местоименен корен и дори някои запазени от него форми като наречието насам от съмо, усилено с предлог на, или фразеологизираното сиреч от си ръчь днес са загубили връзката си с него. В западните български говори, както и в съседните сръбски говори, макар троичната показателност да е запазена, този местоименен корен се замества от прозводните на местоимението овъ, което е израз на същата тенденция. Всъщност като разпознаваема деиктична морфема с- е запазено само в архаичните рупско-родопски говори. Всички тези факти изискват своето обяснение. Възможно е да се допусне, че още в старобългарски наречието нынъ е било архаизъм и редом с него е съществувала форма за местоименно наречие *сегда, но по някакви причини тя не е била допускана в книжовния език. Това допускане едва ли е правомерно, като се има предвид, че за некнижовни се смятат по-скоро словообразователните модели, а не отделните думи, срв. напр. недопускането на съществителните със стара -nt-основа в книжовните паметници и замяната им с други словообразователни типове въпреки широкото им разпространение в говоримия език13. Общо взето, изглежда малко вероятно при наличието на конкурентни форми едната да не се появи нито веднъж в средновековните ни паметници, чиято норма е достатъчно пропусклива в това отношение. Срв. пак състоянието на -nt-основите, които, макар и рядко, се появяват в старобългарските паметници. Що се отнася до архаичността на нынъ, допускането също не издържа критика, защото за Константин Костенечки нынъ и присно са безспорно български наречия, взети в общия славянски език с руска основа14. Ако не друго, това твърдение на Константин показва, че в началото на ХV в. наречието нынъ не се е схващало като чуждо и архаично, както днес. Всички тези доводи не подкрепят хипотезата за изконността на наречието сега. А и стремежът да се ограничи употребата на този местоименен корен е в разрез със запазването на едно такова наречие. Тогава по-скоро би трябвало да приемем, че наречието сега възниква от друг корен в резултат на фонетичните промени, настъпили в него, и развива значението на нынъ . Това вероятно ще да е станало в епоха, в която местоименният корен с- все още е бил разпознаваем като деиктичен. В такъв случай единствената форма, от която би могло да произлезе наречието сега, е местоименното наречие вьсегда. Срв. съвременните диалектни и разговорни сичко, секи, се пак, които са получени в резултат на дисимилацията на началната група съгласни след изпадането на слабия коренен ер. Тази фонетична промяна в корена на обобщителното местоимение е могла да се извърши единствено след консонантизацията на съгласната в и превръщането й от билабиал в лабиодентал. Тя е довела обаче до съвпадането на някои форми на обобщителното местоимение вьсь със съответните форми на показателното местоимение сь, срв. напр. промяната във формата вьсего>всего > фсего> сего, която се изравнява с родителната форма сего на показателното местоимение сь. В крайна сметка стигнало се е до състояние, в което всички форми на обобщителното местоимение с изключение на формата му за им.-вин.п. м.р. са започвали със съгласна с и това е разразрушило неговата парадигма. Затова и в българския език като обобщително местоимение е останало местоименното прилагателно вьсъкъ > (в)секи, а не старинното вьсь. В светлината на гореказаното развоят на значението на вьсегда, което по фонетични причини се е превърнало в сегда>сега е съвсем закономерен. Тази промяна е довела и до появата на ново обобщително наречие за време винаги, което е заело мястото на вьсегда и е образувано от отименното наречие със същото значение въ ине и наставката за местоименните наречия за време -ги , срв. нвб. диал. сеги, куги, тугива, както и книжовното сегиз-тогиз със същата промяна в окончанието на наставката. За да се избегне изравняването на вьс- със с- в някои български говори е настъпила метатеза в корена на обобщителното местоимение и там неговите наследници гласят све, свеки и т.н. Такъв развой е присъщ и на сръбски език, където също има и форма сада, успоредна на нашата форма сега15. Агресивността на сега, преосмислено като показателно наречие, е причината старото наречие нынъ да ограничи употребата си и да оцелее само в обредната коледна формула, като и там се подложи на допълнителни преосмисляния.

Не по-малко увлекателна е и съдбата на адвербиализираното въ въкы от заключителната молитвена формула, което се е превърнало в новобългарското наречие веки/веке/вейке и в последствие по аналогия с пакы - паче, акы-аче, тако-таче, обояко- обаче, инако-иначе е придобило облик вече16. Превръщането на въ въкы в темпорално наречие е лесно обяснимо, като се има предвид, че думата въкъ участвува и в други изрази с темпорално значение като до въка, извъка, срв. и нвб. навеки. Всъщност последното е било образувано, за да замести опростеното въ въкы в първоначалното му значение 'завинаги'. По-вероятно е навеки да е било получено чрез усилването на вече неделимото въ въкы , ако съдим по познатата ни от Тиквешкия сборник от ХV в. форма до вь въкы. Всъщност още в старобългарски изразът въ въкы въкомъ вече е бил фразеологизъм. Това се доказва от обстоятелството, че в редица старобългарски паметници формата за притежателен дателен падеж липсва и въ въкы има значението на цялостния израз 'завинаги, во веки веков'. Новото вече/веки изтласква старото наречие уже в българския език, а новопроизведеното навеки , както и типологически сходното му завинаги правят излишна употребата на присно в разговорния език и то се запазва само в такива подчертано книжовни сложни думи като приснодева, присноблажен и под.

Под влияние на цялостния контекст във финалната формула нынъ и присно и въ въкы амин и междуметието амин започва да се субстантивира, срв. напр. по аминъ в типик от ХI в.17 С течение на времето думата придобива ново значение 'край, завършек' и се включва в словосъчетания с темпорално значение. В българския език се фразеологизира съчетанието до амина, употребявано най-вече в обредната формула Сурва, сурва весела година, да сме живи, да сме здрави до година до амина. Прави впечатление сходството между стани нине господине и до година до амина. Извън обредната формула до амина почти не се среща. В някои български диалекти амин означава просто 'момент, време' - срв. Они, като видели, дека че им откара гьоло, ... фанали да си шушукат там по гяволски, като да го утепат. Арно, ама баш у тоя амин пошли воловето да пият вода на гьоло18. На контаминацията между изконното благопожелателно значение на думата, поддържано и от новите контексти, в които тя се включва, и новото темпорално значение се е развил и още един разговорен фразеологизъм - намери ме на (у) амин(а) със значение 'Свари ме, улучи ме в добро разположение и се възползува от това'19.

От изнесените факти става ясно как поради честата си употреба думите от финалната молитвена формула се пренасят от сферата на книжовното и високия стил в сферата на бита и всекидневната употреба. Спецификата на този преход се състои в това, че във всички случаи на практика протича фразеологизиране на значението на думата, което води до частична или пълна загуба на първоначалното значение и първоначалната граматическа оформеност. Затова наречието нынъ в крайна сметка става част от една нова дума, преосмислена като съществително станенин или станеник, адвербиализираното словосъчетание въ въкы се превръща в чисто наречие, междуметието амин постепенно се превръща в съществително, а присно функционира само като първа част на сложни думи. Тази фразеологизация до голяма степен предопределя и употребата на тези думи в нови ритуални контексти. Фразеологизацията понякога обаче довежда до възникването на нови синтагматични отношения (на синонимия, антонимия или омонимия) с други лексикални единици и както това се е случило с адвербиализирания израз въ въкы, може да превърне частта от формулата в нормална общоупотребителна лексема. Впрочем и в останалите случаи новата синтагматика изиграва определена роля за ограничаването или разширяването на употребата на лексемите от изследваната формула.

В заключение трябва да се каже, че изследването на такива типове контексти може да ни покаже пътищата на взаимодействие между старата и новата книжовна норма и начините, по които старият ни книжовен език, в продължение на векове отъждествяван с църковнославянски или руски, е влияел върху народните говори, а и върху националния ни мироглед.
stoian11
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: пон апр 18, 2011 4:57 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот stoian11 » ср май 11, 2011 10:47 am

Платонический характер восприятия церковнославянского языка в Московской Руси (XIV-XVII вв.). К православной философии культа
[Для печати] [В блог]
21 января 2010 г.
Мусохранов Григорий, иерей
На портале «Богослов.ru» периодически вспыхивает довольно жаркая полемика о судьбах церковнославянского языка, которая обычно инициируется статьями филологов или литургистов. Перед вами – одна из подобных статей, в которой автор, пользуясь современной методикой структурного анализа, пытается «смоделировать» средневековое восприятие церковнославянского языка. Дана компиляция из работ семиотиков и культурологов, исследовавших этот вопрос. Автор – консерватор, ратующий за архаизацию современного богослужебного текста и за «реформу мировоззрения» – за воскрешение средневекового отношения к сакральному тексту.
В настоящее время для православного богословия особенно актуальным становится вопрос о богослужебном языке: проблема восприятия (понимания) человеком богослужебного текста и перевода литургических текстов на современный русский язык. В связи с указанной проблематикой небесполезным будет рассмотреть языковую ситуацию в Древней Руси, ибо для русского православия должна быть естественной ориентация на Святую Русь, ее мироощущение. На основании современных лингвистических исследований можно выделить несколько основных черт в восприятии церковнославянского языка на Руси[1].

Первая черта — это представление о сакральности богослужебного языка, его таинственной укорененности в самом Боге. Церковнославянский язык является богооткровенным, он дан Богом славянским народам через равноапостольных учителей. «Еже ведомо всем людем буди, яко русский язык ни откуду прия веры святыя сея, и грамота русская никим же явленна, но токмо самим Богом вседержителем, Отцем и Сыном и Святым Духом. Володимеру Дух Святый вдохнул веру принятии, а крещение от грек, и прочий народ церковный, а грамота руская явленна Богом и дана в Корсуне русину от негоже научися Константин Философ»[2]. Богословское учение о предвечном Слове Бога подразумевает некую присущую Богу языковую стихию, которая в различной степени проявляется в языках человеческих, и в наибольшей степени ей соответствует язык церковнославянский. Совершеннее его только ангельский язык: «Говори своимъ природнымъ языкомъ; не уничижай ево и в церкви, и в дому, и в пословицах. Какъ насъ Христосъ научилъ, такъ и подобаетъ говорить. Любитъ насъ Богъ не меньше греков; предал нам и грамоту нашимъ языкомъ Кириломъ святымъ и братомъ его. Чево же намъ еще хощется лутче тово? Развѣ языка ангельска? Да нѣтъ, нынѣ не дадутъ, до общаго воскресенiя»[3]. Сакральное значение богослужебного языка на Руси было подчеркнуто в ситуации «диглоссии», когда в одном языке существуют две языковые системы, ориентированные на разные контексты и функционально дополняющие друг друга. То есть был язык общения с Богом и язык общения с людьми, сакральный и профанный; между ними была строгая граница, нарушение которой было недопустимо. Но важно, что это не два языка, а различные, в зависимости от ситуации, проявления одного и того же русского языка. Нарушение диглоссии расценивалось как кощунство, ибо нельзя священный язык использовать в обыденной ситуации, а к Богу обращаться в форме разговорной речи[4]. Этого не понимал прп. Максим Грек, по замечанию Зиновия Отенского: «Мняше бо Максим по книжной речи у нас и обща речь. Мню же и се лукаваго умышление в христоборцех или в грубых смыслом, еже низводити книжныя речи от общих народных речей. Аще же и есть полагати приличнейши, мню, от книжных речей и общия народныя речи исправляти, а не книжныя народными обезчещати»[5]. То есть книжный язык понимался как идеальный образец для разговорного, и полный переход к сакральному языку связывался с наступлением Царствия Божия. Только после раскола XVII века произошло разрушение диглоссии и образование церковнославянско-русского двуязычия в рамках которого стало возможным употребление сакрального сюжета вне сакрального языка и сакрального языка вне сакрального контекста. Сакральные сюжеты использовались в театральных представлениях при царе Алексее Михайловиче, которые староверы, носители старой языковой культуры, воспринимали как прямое кощунство[6]. Церковнославянский язык стал на некоторое время языком науки, и приобрел функции, свойственные латыни на Западе, а затем был вытеснен русским литературным языком[7]. Проявление высокой языковой культуры перестало быть связанным с сферой сакральной, то есть с церковнославянским языком.

Вторая черта — богослужебный текст понимался как нечто объективное и самобытное. Литургический устав Русской Церкви был заимствован из монастырских уставов Византии и предполагал очень длительные по времени службы, проведение которых было невозможным в приходских храмах. Упразднение же каких-либо частей богослужения было недопустимым в сознании Древней Руси. Многогласие — одновременное произнесение различных текстов, предписанных чином службы — стало выходом из этой ситуации[8]. Здесь сохранялась полнота чина и значительно сокращалась длительность службы. Многогласие широко распространилось по Руси и принимало различные формы. Тексты могли произноситься в два, три и четыре голоса либо вслух, либо основной текст вслух, а второстепенный — шепотом. Необходимо отметить, что Стоглавым собором 1551 г. было осуждено многогласное исполнение вполне определенных частей службы (шестопсалмие и канон), а не всего чинопоследования. С данной оговоркой становится понятным разрешение многогласия патриархом Иоасафом I[9] и Поместным собором 1649 г.[10], очевидно, что здесь нет нарушения постановлений Стоглава. Многогласие присутствует и в современном богослужении — в виде тайных священнических молитв. В многогласном построении службы очевидно отношение к языку как чему-то самобытному: «не важно — слышат ли молящиеся текст, главное — Бог слышит». Важным является самый факт произнесения канонически установленных текстов, а не степень их субъективного человеческого восприятия[11]. Если действительность молитвы (которая заключается в освящающем воздействии на человека) ставится в зависимость от человеческого восприятия, то это значит, что само восприятие придает молитве ее сакральную действительность. Для полноценного же религиозного понимания священные символы священны сами по себе и могут действовать даже против желания человека (к примеру, в случае экзорцизма). Если богослужение есть частичное воплощение вечности Божественного Царства на земле, то и принцип последовательной хронологии вполне может быть нарушен и преодолен. В вечности все дано одновременно, поэтому допустимо одновременное произнесение разных молитв. В данном контексте переход к обязательному для всех единогласию, в сер. XVII в. выглядит как недоверие к самому по себе тексту, требующее ориентацию на слушающего, как своего рода субъективизм.

Третья черта — это представление о некоей особой Божественной грамматике в богослужебных текстах. Как отмечает Успенский Б. А., до XV в. на Руси не было грамматического восприятия текста, не было и грамматических пособий[12]. Поскольку канонические тексты мыслились как богооткровенные, выражающие Божественный язык, то в них должна была присутствовать своя специфическая грамматика, отличная от принципов разговорной речи. Поэтому и обучение церковнославянскому языку осуществлялось в форме заучивания священных текстов, усвоения морфологических, синтаксических и поэтических принципов и умения применять эти принципы для выражения смысла. То есть для высказывания какой-либо мысли на церковнославянском языке необходимо было найти соответствующий образец в каноническом тексте и по его подобию построить фразу. Богослужебный язык понимался как система сакральных символов, порождающая особый языковой канон, подобный канону певческому[13] и иконописному. Светская грамматика считалась произведением субъективным — придуманной человеком абстрактной схемой, не соответствующей действительности. Она создает как бы искусственно-языковую модель мира. Грамматическое построение речи подразумевает, в первую очередь, рациональное восприятие языка, когда человеку все понятно: такое построение ориентировано главным образом на человека. Богослужебный же текст выражает Божественный язык, который ориентирован на Бога и в силу своей таинственности не может быть полностью понятен человеку, но зато он максимально онтологичен, в большей степени соответствует действительности. Поэтому многие древнерусские писатели, будучи образованными людьми, критически отзывались о греческой и латинской грамматике, риторике и философии[14]. Понятным теперь должно быть сопротивление книжной реформе XVII века, которая осуществлялась по образцу греческой и латинской грамматики. Здесь происходило буквально разрушение сакральных знаков, языкового канона. Как говорит инок Савватий в своей челобитной царю Алексею Михайловичу: «... сами справщики совершенно грамматики не умеют, и обычай имеют тою своею мелкою грамматикою Бога определяти мимошедшими временны, и страшному и неописанному Божеству его, где не довлеет, лица налагают... справщики будто и умеют грамматику, да пакости многие ею творят...мелка грамматика их»[15].

Интересно изменение в восприятии сакрального времени произошедшее в результате никоновой справы. По замечанию Сазоновой: «Одним из важнейших в богослужебном тексте является понятие о времени, или о степени близости к человеку событий, о которых идет речь (прежде всего — событий Священной истории). Именно острота восприятия божественного определяет и остроту эмоционального восприятия текста. В связи с этим обращает на себя особое внимание преобладание аористных форм прошедшего времени глаголов в дониконовских Требниках, и практически повсеместная замена этих форм на перфектные — в никоновских... евангельские события предстают как исторически завершенные в никоновской редакции и как происходящие «в данный момент» — в дониконовском тексте. Новая, никоновская редакция текста как бы приглашает верующего осмыслить значение евангельских событий — жизни Христа, Распятия, Воскресения, дониконовский же текст предлагает лично пережить и прочувствовать. Бог в этом тексте — рядом с человеком, его восприятие остро, предметно и очень лично»[16]. Сакральные тексты рассматривались староверами преимущественно с богословской точки зрения, а не грамматической. Например замена старой фразы «во́веки веко̀м» на «во ве́ки веко̀в» является ограничением во времени Божественной вечности, ибо первая означает бесконечность: «всегда по отношению к векам», а вторая — ограничение в каких-то определенных веках: «в какие-то веки, каких-то веков». В старой редакции синтаксический слой богослужебного языка был ориентирован на выражение живого мистическо-богословского содержания и его целостное, а не рассудочное восприятие.

Четвертая черта — «магическое» отношение к языку[17]. Если язык является системой сакральных символов, то необходимо вполне точное фонетическое воспроизведение богослужебного текста. Здесь тот же принцип, что и в иконописи: образ (материальная сторона символа), должен иметь существенную связь с первообразом (сферой умопостигаемой). Этот принцип можно назвать магичностью. Как икона свята и исполнена нетварных энергий сама по себе, так и правильно произносимые звуки, выражающие богослужебный текст священны сами по себе, в силу своей причастности к сфере Божественной, не зависимо от степени нашего их понимания. Иван Вишенский писал, что «словенский язык < . . . > есть плодоноснѣйший от всѣх языков и Богу любимший: понеж < . . . > простым прилежным читанием < ... > к Богу приводит»[18]. Как отмечает Успенский Б. А.: «...малейшие ошибки в произношении при чтении сакральных текстов — такие, например, как неразличение в чтении букв е и ѣ и т. п. — немедленно исправлялись непосредственно во время богослужения. В одном из орфоэпических руководств середины XVII в. разбор типичных ошибок в чтении, сводящихся главным образом к неправильной акцентуации и т. п., заканчивается следующим знаменательным выводом: «Страшно бо есть, братiе, не точiю сiе рещи, но и помыслити», т. е. неправильная форма предполагает возможность неправильной мысли — соотнесение неправильного выражения с неправильным содержанием проявляется здесь как нельзя более отчетливо»[19]. Современное литургическое произношение церковнославянского языка существенно отличается от древнего (XIV-XVII в.), наиболее целостно эта культура произношения сакральных текстов сохранилась у старообрядцев-беспоповцев[20].

Богослужебный текст не только читался, но и распевался и в этом случае принимал новые звуковые формы, еще более выразительные и магичные. До XIV в. еры (Ъ и Ь) в церковнославянском произносились как полугласные, после второго южно-славянского влияния они редуцировались и при чтении означали лишь мягкость и твердость. Но традиция произнесения еров сохранилась в церковном пении и получила название «хомония», «наонное пение», «раздельноречие». При раздельноречии текст звучал особым образом: на месте этимологических еров (Ъ и Ь) произносились О и Е. Так, например, слова «Христос», «Спас», «днесь» и т. п. могут произноситься в пении Христосо, Сопасо, денесе, поскольку в этих словах были когда-то еры[21]. Раздельноречие было связано с пением по крюкам, которые тоже имели особое сакральное значение[22]. В сознании древнерусских распевщиков, речь, обращенная к Богу должна отличаться от обычной речи, она должна уподобляться неземному ангельскому языку, и иметь свое специфическое произношение. В пространных распевах (кондакарный, большой знаменный, демественный) происходили такие модификации текста, которые делали его совершенно непонятным, речь идет о так называемых «аненайках», «хабувах» и «терентисмах», традиция исполнения которых восходит еще к византийскому церковному пению IX века[23]. И в Византии и на Руси они воспринимались не просто как певческие приемы, а как проявление таинственного Божественного языка непонятного для человека, как глоссолалии[24]. Во время богослужения, живого произнесения текста, может совершаться прорыв сакрального языка сквозь слова человеческие. Здесь осуществлялась функция богослужебного языка как проводника Божественных энергий. Когда же в XVII в. в ходе богослужебной реформы перешли к наречному (или истинноречному) пению, то глоссолалические элементы текста исчезли, крюковая нотация была постепенно заменена пятилинейной, древние распевы уступили место польскому и итальянскому стилю. В общем, культовые тексты и музыка стали ориентированы на субъективное человеческое восприятие. Богослужебный язык в меньшей степени стал выполнять функцию живой связи человека с Богом, но больше замыкал человека в самом себе. Нарушение языковой формы, фонемы ослабляло эту связь и поэтому представители древней традиции критично воспринимали переход к истинноречию: «Забыли малодушнии христиане крюковой устав, которым поют сами ангелы, предались губящему душу наречному пению»[25].

Сакральная орфоэпия, предполагает сакральную орфографию, которая и сохранялась в живой рукописной традиции. Работа переписчика была целым искусством, она предполагала молитвенную сосредоточенность, ибо необходимо было выразить ощущение, пластику молитвы в буквенных начертаниях, для того, чтобы читающий мог глядя на текст естественно настроиться на молитвенную интонацию. Поэтому писать можно было только стоя, как на молитве, чувствуя ответственность перед всею Церковью. В старинных русских требниках была даже специальная разрешительная молитва для писарей: «Съгрѣших прописывав святаа и божественнаа писаниа святых апостолъ и святых отець по своей воли и по своему недоразумию, а не яко писано»; переписчик должен был исправлять ошибки копируемого текста и среди покаянных ответов древнерусского писца, которые ожидались от него на исповеди, мы находим, в частности, и такую формулу: «книги писах и не правих»[26]. По отношению к рукописной традиции типографское печатание в меньшей степени выполняет функцию сакральной орфографии, менее пригодно для богослужения, ибо слишком безличностно, не связано существенно с молитвенным опытом конкретного человека. Показательно изменение орфографии и сокращение количества букв алфавита в периоды упадка религиозности в России: при Петре I и большевиками в 1917-18 гг. Фонетическая и графическая сторона богослужебного языка на Руси воспринимались как нечто священное — правильное произношение и начертание текста предполагает более тесное общение с Божественной реальностью. Церковнославянский язык понимался как более действенный, более магичный в сфере молитвы, чем разговорный или другие языки.я писарейная ских требниках была даже специальная молитва на аниях, для того, чтобы читающий мог глядя на Таким образом, на Руси было магическое восприятие богослужебного языка.

Все вышеперечисленные черты отношения к языку связывают Русь с определенными культурными и философскими традициями. Интересно, что Русь понимала себя как третий Рим, то есть как восприемницу культуры Античной и Византийской. Характерной чертой этих цивилизаций был платонизм. Можно указать самых ярких представитей платонизма, в античности — это Прокл, в Византии — Дионисий Ареопагит, прп. Максим Исповедник. У этих мыслителей мы находим концепцию языка, которая полноценно была реализована в Древней Руси. В толковании к «Кратилу» Платона Прокл излагает учение о том, что имена всего сущего «таинственно внедрены в самих богах»[27], «...имена являются порождениями богов...»[28], «Имена существуют по закону и по природе, но не по случайному закону, а по вечному, и установлены согласно невидимым логосам»[29]. «Уподобительные действия демиургического Ума являются двойными. Одно, которым он устанавливает целостный космос, глядя на мыслимый образец. Второе, которым он провозглашает имена соответствующие каждой вещи...»[30]. «И поэтому говорится, что законодатель является господином рождения имен, и как не благочестиво ошибаться в изваяниях богов, так же нечестиво и погрешить в именах; ведь устанавливающий их является умом, вложившим в них изображения образцов, и [поэтому] должно почитать их из-за их родства с богами»[31]. «Причастны же [одни народы] к ним [т.е. к именам, одним образом], другие — другим, как, например, египтяне, согласно туземной [их] речи, получили такие имена, халдеи и индийцы — иные, согласно [их] родному языку, и эллины так же, согласно их говору»[32]. «...люди... не являются судьями правильности имен.., боги и демоны... ясно ведают и то, как устанавливать имена...»[33]. «Если же одни имена более действенны, а другие — менее, ничего удивительного, поскольку и из имен, объявляемых известными нам, более действенны и вообще более совершенны те, которые стоят ближе к именуемым, чем [отстоящие от них] подальше»[34]. «Приверженец благочестия в отношении богов должен ревностно придерживаться правильности имен»[35]; «...имена богов почитаемы и благоговейны и ценятся мудрыми с превеликим страхом...»[36].

В трактате «О божественных именах» говорится о том, что «Бог Безымянен и сообразен всякому имени»[37], Он «Бесконечно-именуемый»[38], «Ему свойственны и разумение, и смысл,.. и имя...»[39]. Божественные имена отождествляются с эманациями Бога: «...все благие эманации (προόδοuς) и воспеваемые нами божественные имена принадлежат единому Богу...»[40]. «... всякое...священное песнословие богословов, изъясняя и воспевая благодетельные эманации (προόδοuς) Богоначалия, приуготовляет Божественные имена»[41]. Божественные имена являются «умопостигаемыми»[42] и «бестелесными»[43]. Свт. Григорий Палама Божественные энергии, неотделимые от сущности, отождествляет с Божественными именами: «...природа Бога и действия Его не одно и тоже... Одно — природа Божия, другое же существенное Божие действие. Одно — сущность Бога, а другое — значение имен, говорящих о Ней». Учение прп. Максима Исповедника о вечных божественных логосах-именах вполне может быть осмыслено как учение о словесно-языковой Божественной стихии. Таинственная Божественная речь всегда пребывала в Боге, в аспекте творения эта речь выполняет демиургийно-промыслительную и даже теургическую функцию. Она таинственным образом присутствует во всем творении и обнаружение ее является одним из главных смыслов человеческого существования. «Всех вещей существующих или имеющих быть... твердо утвержденные логосы предсуществуют в Боге, в соответствии с которыми все вещи есть, и становятся, и пребывают, всегда приближаясь через естественное движение к их предположенным логосам»[44]. «Логосы сущих, прежде веков предуготовленные в Боге, как ведает Он Сам, будучи невидимыми, обычно именуются у божественных мужей также благими произволениями Божиими; они ясно мысленно созерцаются через творение. Ибо все творения Божии по природе, будучи рассматриваемы нами ведательно с должным искусством, сокровенно возвещают нам логосы, в соответствии с которыми они получили бытие, и вместе с тем обнаруживают с собою в каждом творении цель Божию... Но вечная сила и Божество есть промысел, объемлющий сущие и опекающий действие, обоживающий тех, о ком промысел»[45]. VII Вселенский собор учил об освящении икон через начертание сакральных имен Бога или святых. Исихастская традиция призывания Имени Бога свидетельствует о том, что не все равно — какими словами молиться и как их призносить. Исихазм фиксирует особые методики говорения молитвы, при которых происходит углубление в смысловые слои человеческого языка и раскрывается нетварная его Божественная основа.

Становится очевидным, что отношение к Богослужебному языку на Руси находилось в рамках Античной и Византийской платонической традиции. Церковнославянский язык дан Самим Богом, он самобытен, поэтому не должен измеряться субъективным человеческим восприятием, он имеет свою специфическую грамматику и поэтику, он предполагает особое произношение и буквенное начертание. Изменение богослужебного языка или неуместное его применение рассматривалось как кощунство над святыней[46].

Обобщая православно-платоническую теорию языка можно привести следующее рассуждение. Человек именует реальность. В своих словах человек соприкасается с реальностью. Смыслы (логосы) предметов, проявляют во вне внутреннее содержание предметов, человек же своим умом воспринимает эти смыслы, и через них проникает в глубины реальности. Эти смыслы человек выражает в звучащих словах. Чем ближе ум к реальности (а следовательно и к Богу как основателю самой реальности), тем объективнее он ее воспринимает, и самое озвучивание реальности может меняться в зависимости от степени восприятия. Чем глубже ум врастает в реальность, тем сильнее он ею овладевает, тем точнее он ее именует и может существенно на нее воздействовать — это есть обоснование онтологичности и следовательно магичности языка. Для православия критерием близости к Истине является святость. Святой может творить чудеса, следовательно активно воздействовать на реальность. Значит самые слова святого более онтологичны. Следовательно, язык, каким молился русский народ в период максимального расцвета православия (XIV-XVI вв., эпоха Святой Руси), более правильный, более соответствующий функциям культа. Самый факт изменения языковой ситуации в России в сер. XVII в. и последующего упадка православной культуры в целом, наталкивает на соответствующие выводы: современному православному богослужению может только повредить переход к русскому языку, а возвращение к древнерусской языковой культуре может принести несомненную пользу.
stoian11
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: пон апр 18, 2011 4:57 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот stoian11 » ср май 11, 2011 10:55 am

Номер 6
Прения о языке богослужения на Поместном Соборе 1917—1918 гг.
Георгий КОРОБЬИН


Со времени Крещения Руси в Х веке богослужение в наших храмах совершалось и совершается на особом церковно-славянском языке — языке общения с Богом. Проблема богослужебного языка возникла в конце ХIХ — начале ХХ века и при этом никогда не была проблемой для церковного народа, но изначально имела характер внецерковной пропаганды. В церковной печати начала ХХ века открылась полемика о пользе перехода богослужения на русский язык. Одновременно зародилась обновленческая идеология, в которой вопрос о языке богослужения был одним из главных в рамках задуманной реформации Православной Церкви. Движение реформаторов-обновленцев окрепло еще до революции, и его идеологи хотели осуществить задуманную ими церковную реформу уже на Поместном Соборе 1917–1918 гг.
Всероссийский Поместный Собор 1917–1918 годов начал свою работу сразу после крушения монархии, и уже на Предсоборном совете был поставлен вопрос о богослужебном языке, а затем создан отдел "О богослужении, проповедничестве и церковном искусстве" под председательством архиепископа Евлогия (Георгиевского). Один из подотделов этого отдела обсуждал проблемы, связанные с богослужебными текстами и языком, и работал с 9 по 26 сентября 1917 года. Всего состоялось пять заседаний. Председателем этого подотдела был епископ Оренбургский Мефодий (Герасимов). В составе этого подотдела и в разнице мнений о допустимости перехода богослужения на обыденные языки, как в капле воды, отразились и либерально-демократический принцип о допущении на Поместный Собор активных мирян, и та пропасть между ортодоксами и реформаторами, которая через несколько лет получила название "обновленческого раскола".
С докладами и в прениях на заседаниях выступили 40 человек: 5 епископов, 15 священников и 20 мирян, то есть священнослужители составляли половину из общего числа. Все епископы высказались в защиту церковно-славянского языка. Миряне в отношении вопроса о допустимости перехода на русский язык распределились поровну, при этом и те, кто считал это допустимым, высказывались умеренно и призывали к осторожности в проведении реформы. Из священников всего четверо возражали против перехода на русский язык, остальные 11 придерживались самых крайних взглядов, требуя "удовлетворить желания темного народа слушать богослужение и молиться на родном языке", не только на русском, но и на малороссийском и других.
Интересно отметить три характерные особенности Собора. Первая связана с составом Собора. Из истории Церкви известно, что церковные Соборы и в Византийской империи, и в Московском царстве собирались по воле Помазанника Божия — императора или царя. На эти Соборы, семь из которых получили название Вселенских, приглашались епископы, архимандриты и игумены наиболее известных своей строгой жизнью обителей. Собор, о созыве которого Святейший Синод просил Государя Николая Александровича, подразумевался традиционным по составу, то есть Архиерейским. Но революционное безумие, охватившее страну, естественно, проникло и в церковную среду, а потому мечтать стали о Всероссийском Соборе, наподобие грядущих Всероссийских съездов народных депутатов. В результате Поместный Собор Русской Церкви 1917–1918 гг. не только был созван не по монаршей воле, но на основе совершенно чуждого церковному сознанию и традициям принципа — демократического представительства и выборности.
Вторая, и не менее важная, особенность состояла в порядке принятия решений. Вместо Соборного разума порядок работы напоминал работу светского законодательного органа, Государственной Думы, с ее комиссиями, отделами и подотделами. И хотя право окончательного решения по всем вопросам оставалось за епископами, но резолюции вырабатывались в обстановке, типичной для демократических говорилен: председатель, секретарь, доклады, прения по докладу, тезисы, голосование, протокол. Совершенно очевидно, что о Соборном разуме и изволении Святаго Духа в этих отделах и подотделах никто и не думал, желая высказать собственное мнение и настоять на нем. Поэтому нет ничего удивительного, что этот Поместный Собор допустил обсуждение таких вопросов, о которых на Архиерейском Соборе не могло бы быть и речи. "Против славянской речи в богослужении можно ли говорить? — воскликнул магистр богословия Н.И. Троицкий на Соборном заседании и обреченно продолжил: — Как оказалось, нашлись люди и — говорят. Но так говорить можно или со злостным намерением, или по недоразумению". Этим и объясняется такой факт, что вопрос о переходе на русский язык в богослужении не только был поставлен, но и то, что противники славянского языка настояли на своем, и в принятую подотделом Резолюцию о языке был включен пункт о допустимости служения на обыденных языках по желанию прихожан, что могло бы привести к полному расстройству всего церковного организма и подорвать единство Церкви.
Третья особенность состояла в том, что самыми ярыми противниками славянской речи и инициаторами изменения литургического чина, воспринятого от Вселенского Православия, были приходские священники, поддержанные епархиальными съездами, к тому времени уже вошедшими в практику церковной жизни, как и съезды рабочих и крестьянских депутатов в жизни светской. Эти люди не просто "нашлись", они получили образование в духовных школах и были порождением той протестантской системы и протестантского духа, которые преобладали в наших Духовных семинариях и академиях, о чем писал в начале века будущий новомученик архиепископ Иларион (Троицкий). Можно сказать, что на Поместном Соборе был поднят очередной "пресвитерианский" бунт против епископата с опорой на реформаторски настроенных мирян — явление, периодически повторяющееся на всем протяжении церковной истории. Какая доля из них говорила "с злостным намерением или по недоразумению" — неизвестно. Можно только предполагать, что последующие страшные события их разделили: вразумили "недоразуменных" и ожесточили злоумышленников. Так что далеко не все из ратовавших за реформы богослужения влились впоследствии в ряды живоцерковников и обновленцев. Так, например, протоиерей А. А. Хотовицкий, руководствуясь своим опытом миссионера за границей, где, как он говорил, "переводы некоторых книг на русский язык дали блестящие результаты", в сентябре 1917 г. выступал за допущение русского языка в богослужении [1], но придерживался ли священномученик Александр подобных взглядов двадцать лет спустя, когда принял мученическую кончину в 1937 году, одному Богу известно.
На его взгляды, а скорее на его "авторитет" святого новомученика, любят ссылаться неообновленцы, говоря: вот, мол, святой новомученик выступал за переход на русский язык, а вы возражаете. Подобные ссылки на мнения святых неуместны в той системе доказательств, которая построена на рационалистических доводах, и выглядит кощунственной спекуляцией на чувствах верующих, не разделяемых самими неообновленцами. Будь это не так, они не забыли бы о том, что мученическую кончину приняли многие епископы, для которых сами разговоры о замене древнего богослужебного языка и модернизация богослужения были нестерпимы. Так, два самых последовательных защитника церковных традиций и церковно-славянского языка на Поместном Соборе — епископ Омский Сильвестр (Ольшевский) и епископ Пермский Андроник (Никольский) — приняли мученическую кончину.
Конечно же, как в среде реформаторов было множество оттенков мнений, так и в среде защитников церковного Предания обоснование своих позиций далеко не всегда строго соответствовало церковному взгляду на обсуждаемые вопросы.
Естественно, что никто из выступавших не считал язык богослужения неким "догматом", предметом вероисповедания, однако нетрудно убедиться в том, что при всей схожести приемов доказательств у противников и защитников славянского языка были совершенно разные "чаяния сердца". Защитники традиции защищали не столько сам язык, как чаяние своего сердца, незыблемую "веру в иной, вечный и духовный мир", с которым их связывало богослужение на славянском языке и которые различали в доводах своих противников "веру в неверие", но открыто об этом уже не решались говорить. Противники не стеснялись демонстрировать свою "веру в неверие, веру в сей преходящий и растленный мир", и настойчиво призывали покончить не только с устарелыми словами, но и с несоответствующими растленному миру устаревшими нормами мира духовного.
Обсуждение вопроса о языке богослужения, перемена которого для многих казалось всего лишь заменой одной "языковой оболочки" на другую, потянуло за собою целый шлейф кощунственных, чудовищных для сознания верующих людей предложений, прозвучавших на Поместном Соборе. Приведем несколько таких предложений [2].
Кандидат права П.В. Попович: "Игнорировать интересы интеллигенции, забывшей Церковь, не посещающих богослужение из-за непонятности славянского языка, не следует".
Священник М.С. Елабужский: "Перевод богослужебных книг на русский язык необходим в силу нелепости славянского текста... На непонятность славянского языка более жалуется интеллигенция, потому что они привыкли всегда относиться сознательно к делу".
Протоиерей А. Устьинский (Новгород) прислал на имя обер-прокурора А. В. Карташева тезисы "для обновления быта религиозной стороны жизни": Тезис 1. "Необходимо без всякого промедления ввести русскую стихотворную речь в богослужение и в проповедь... Почему бы иногда вместо чтения кафизм и шестопсалмия, не пропеть положенную на ноты оду «Бог» или что-либо подобное? Ведь у нас есть масса религиозных стихотворений, и все они гибнут без всякого употребления. По-настоящему следовало бы, как только у нас, на Руси, появился тонический стих, сейчас же первые опыты тонического стихосложения принести в дар Господу Богу, включив их в состав богослужения"... Тезис 5. "Предоставить епископам право сочинять новые литургии... Где русское религиозное вдохновение? Нужно создать что-нибудь свое, русское... создать новые, захватывающие и душу и сердце, чины литургии".
Наконец, протоиерей С. Щукин потребовал "открыть двери свободному творчеству священника": "Следовало бы допустить в наше богослужение личное творчество священника и вообще свободное творчество родного русского слова. Да не убоятся религиозные люди".
Протоиерей, видимо, себя уже к таковым не относил, а потому уже ничего не боялся. Посему, милостиво согласившись оставить в прежнем виде литургию, вечерню и утреню, призвал "создать наряду с ними новую службу" и проводить ее вечером воскресного или праздничного дня. На этих молитвенных собраниях "допустить личное молитвенное творчество священника и исполнение религиозных поэтических песнопений на русском языке... Если почему-либо устройство таких собраний не будет разрешено в церкви, допустить их устройство в школе или в каком-либо другом здании".
На Поместном Соборе противники церковно-славянского языка уже не стеснялись его защитников называть "эстетами". Священнослужители, одержимые ненавистью к "прежнему режиму", то есть к православной монархии, и "консервативному духовенству", то есть епископату и монашествующим, с ликованием встретили расправу над "режимом" и на Поместном Соборе позволили себе развернуться вовсю. Они выбрали тему богослужебного языка для того, чтобы на волне революционного безумия разрушить древнее здание православного богослужения, ворваться в него со своим "творчеством", этим бесовским наваждением окультуренного человечества, желающего доказать себе и окружающим независимость от истинного Творца. Культура ворвалась в храм и на Соборе заговорила на своем языке: "Наш век просвещенья и культуры... интересы интеллигенции... современный быт... русский народ идет гигантскими шагами... при прежнем режиме, при той консервативности духовенства... обновление быта религиозной стороны жизни... сочиним новые литургии... открыть двери свободному творчеству". "Будем сочинять новые литургии — каждый епископ свои! Каждому священнику дать право на сочинение гимнов и молитв! Долой эстетов-славянистов — переложим на музыку стихи Державина, Пушкина и других поэтов, несть им числа, и наполним ими храмы".
Мы видим, что тогда противники церковно-славянского языка в богослужении не скрывали, что "на непонятность славянского языка более жалуется интеллигенция", то есть вся проблема была навязана Церкви этой самой интеллигенцией. В настоящее время опять повторяются ссылки на непонятливую интеллигенцию в тех же выражениях, что и в начале века. Так, например, предисловие "От издательства" к "Сборнику суточных церковных служб на русском языке" в переводе священника-обновленца 20-х годов Василия Адаменко начинается словами митрополита (тогда еще архиепископа) Смоленского Кирилла (Гундяева) о непонятности в наши дни церковно-славянского языка: "Этот язык не только для народа, но и для интеллигенции утратил ту долю понятности, которой он, бесспорно, обладал в прошлом" [3].
Уместно ответить на эти сетования словами участника Поместного Собора 1917–1918 гг., новомученика епископа Пермского Андроника (Никольского): "Переводить богослужебные книги с славянского языка на русский для интеллигенции и вообще народа, не посещающего храмы, нет нужды, ибо они отошли от Церкви. Для интересующихся богослужением необходимо вести беседы, разъясняя непонятное".
Думается, вопрос о языке и тогда, и сейчас поднимался и поднимается не из-за текстологии или семантики, и даже не из-за интересов русского народа, но только из-за желания разрушить святыню, надругаться над ней. Все, о чем мечтали тогдашние неверы-священники, в 1920-е годы почти в полном объеме осуществили идеологи обновленчества, а в наше время совершенно безнаказанно копируют нынешние обновленцы, тоже имеющие священнический сан.
Что же говорили православные пастыри в ответ распоясавшимся реформаторам? Не допуская мысли о переходе на обыденный язык в богослужении, они считали, что "полезным и желательным делом будет издание богослужебных книг о двух параллельных текстах, с исправленным церковно-славянским текстом и с переводом на современный русский язык". Этими словами завершал свою записку Поместному Собору Всероссийской Церкви (от 9 сентября 1917 г.) под названием "Наши положения" будущий новомученик епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский) и добавлял: "Но можно заменить русский перевод соответствующими примечаниями". Зная о неудачах русских переводов, нельзя не признать, что наилучшей мерой было бы именно последнее. Тем же, кто не понимает стихир и канонов в храме, можно посоветовать одно: читать их заранее, а до этого взять в руки грамматику церковно-славянского языка и немного позаниматься. Такие тексты, действительно сложные по содержанию, на любом языке со слуха не могут быть поняты, и многотрудный перевод их на русский язык не поможет.
Имеет смысл привести здесь остальные шесть положений из записки епископа Сильвестра, чтобы они стали основополагающими для всех, кто искренно озабочен проблемой языка нашего богослужения.
1) Церковно-славянский язык, обладая всеми достоинствами, идейными, художественными, классической непосредственностью, будучи общеславянским, является для нас классическим языком.
2) Созданный в пору высшего религиозного одушевления славянских народов, освященный тысячелетним употреблением святых угодников Божиих, он носит в себе благодатные следы духовные и является для нас незаменимым.
3) Живая разговорная речь наша переменна, носит на себе нравственные следы текущей жизни, потому затруднительно и неполезно изменять богослужебный язык по росту ясной речи.
4) Христос Спаситель и святые апостолы для проповеди употребляли ясные современные языки, но молились по преимуществу на классическом языке древности.
5) Церковно-славянский язык имеет свои легкоодолеваемые трудности и подлежит изучению в школах.
6) Несовершенство славянского перевода церковных молитв и песнопений подлежат обязательному исправлению посредством тщательного пересмотра текста [4].

В заключение скажем о том, был ли доклад "О церковно-богослужебном языке" в той редакции, которая была подготовлена соответствующим подотделом, принят Поместным Собором. Вопрос этот важен потому, что в ответ на обвинения в недозволенности служить на русском языке неообновленцы в своих публикациях ложно утверждают, что Поместный Собор 1917–1918 гг. утвердил этот доклад. На самом деле доклад подотдела был заслушан Соборным Советом 29 августа (11 сентября) 1918 г. и передан на рассмотрение Совещания епископов [5], проходившего 9 (22) сентября. Совещание епископов под председательством Святейшего Патриарха Тихона, рассмотрев означенный доклад, постановило доклад этот передать на разрешение Высшего Церковного Управления (ВЦУ) [6]. ВЦУ впоследствии эту резолюцию не утверждало и вопрос этот в дальнейшем больше не рассматривало. Другими словами, Соборного решения о допустимости использования русского языка в богослужении не было: проект постановления "Положения о церковном богослужебном языке" ни одна высшая церковная инстанция (Поместный Собор, Совещание епископов, Высшее Церковное Управление) не утвердила [7]. И в этом мы видим не случайное событие, объясняющееся революционной смутой и нехваткой времени для завершения работы Поместного Собора, а Промысл Божий, не допустивший реформации Русской Православной Церкви.


ЛИТЕРАТУРА

1. Кравецкий А. Г. Проблема богослужебного языка на Соборе 1917–1918 годов и в последующие десятилетия // Журнал Московской Патриархии. 1994. № 2. С. 68—87.
2. Протоколы заседаний подотдела о Богослужебном языке. 1917, ГАРФ. ф. 3431. № 295. Л. 27—45.
3. Сборник суточных церковных служб на русском языке в переводе священника В. Адаменко. IMCA–PRESS, 1989; репринт с изд.: Нижний Новгород, 1926.
4. ГАРФ. Ф. 3431. № 295. Л. 25 об., 26.
5. ГАРФ. Ф. 3431. № 296. Л.2.
6. ГАРФ. Ф. 3431. № 192. Л. 189; номер 296. Л. 4.
7. См. подробнее: Поместный Собор 1917–1918 гг. и дело о церковно-богослужебном языке // Богослужебный язык Русской Церкви. История. Попытки реформации. М., 1999. С. 137–146.
Лъчо
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: ср окт 20, 2010 4:53 pm

Re: църковно -славянския е свещен и душеспасителен език

Мнениеот Лъчо » ср май 11, 2011 12:09 pm

Свети Константин - Кирил Философ в защита на правото на народите за богослужение на разбираем език

"...Когато беше във Венеция, против него се събраха като врани на сокол епископи, свещеници и монаси, подигнаха триезическата ерес и казваха:
- Човече, кажи ни, как сега си направил книги за славяните и ги учиш, когато никой друг преди тебе не ги е изнамерил ¬ нито апостол, нито римски папа, нито Григорий Богослов, нито Иероним, нито Августин? Ние познаваме само три езика, на които подобава да славим Бога в книгите ¬ еврейски, гръцки и латински!
Философът им отговори:
- "Не вали ли дъжд от Бога и слънцето не свети ли еднакво на всички?" И въздухът не е ли еднакъв за всички? И как не ви е срам, като мислите, че езиците са само три, а на всички други народи и племена заповядвате да бъдат слепи и глухи? Бога ли си представяте немощен, че не може на всички да даде това, или завистлив, че не иска? Но ние познаваме много народи, които си имат своите книги, и които въздават слава на Бога всеки на свой език: арменци, перси, авазги, ивери, сугди, готи, авари, тирси, хазари, араби, египтяни, сирийци и много други. Ако ли не искате да разберете от това истината, поне в Библията вижте присъдата си. Давид вика и казва: "Възпейте Господу песен нова, възпейте Господу, цяла земьо!" И пак: "Възклицавайте Господу, цяла земьо, тържествувайте, веселете се и пейте!" И на друго място: "Цялата земя да Ти се поклони и да Ти пее, да пее на Твоето име, Вишний" И пак: "Хвалете Господа, всички народи! Прославете Го, всички племена!" и "Всяко дихание да хвали Господа!" А Евангелието казва: "Които Го приеха, даде им възможност да станат чеда Божий". В същото Евангелие Господ говори: "И не само за тях се моля, но и за ония, които по тяхното слово повярват в Мене, за да бъдат всички едно, както Ти, Отче, си в Мене и Аз в Тебе!" А в Евангелието от Матея рекъл: "Даде Ми се всяка власт на небето и на земята. И тъй идете, научете всички народи, като ги кръщавате в името на Отца и Сина и Света го Духа и като ги учите да пазят всичко, що съм ви заповядал! И ето, Аз съм с вас през всички дни до свършека на света, амин!" И в евангелието от Марка казал: "идете по цял свят и проповядвайте Евангелието на всички твари. Който повярва и се кръсти, ще бъде спасен, а който не повярва, ще бъде осъден. А повярвалите ще ги придружават тия личби: с името Ми ще изгонват бесове, ще говорят на нови езици".А към вас, законоучителите, казва: "Горко вам, книжници и фарисеи лицемери, задето затваряте царството небесно пред човеците; защото нито вие влизате нито влизащите пускате да влязат". И пак: "Горко вам, законници, задето взехте ключа на познанието, сами не влязохте, и на влизащите попречихте!" А Павел пише на коринтяните: "Желая всички вие да говорите езици... И бездушните предмети като пищялка или гусла, които издават глас, ако не дадат разделни звукове, как ще се познае, какво се свири на пищялка или на гусла? Защото, ако тръбата издаваше неопределен звук, кой ще се готви за битка? Тъй и вие, ако не изговаряте с езика си разбрани думи, как ще се разбере това, което говорите? Защото ще говорите на вятър. Толкова например различни думи има в света и ни една от тях не е без значение. Ако прочее не разбирам значението на тия думи, то за говорещия ще бъда чужденец па и говорещият ще бъде за мене чужденец... И тъй какво? Ще се моля с дух, ще се моля и с ум; ще пея с дух, ще пея и с ум. Защото, ако благословиш с дух, как ще каже на твоето благодарение "амин" оня, който е от простолюдието, когато не разбира какво казваш? Ти благодариш хубаво, но другият не се поучава. Благодаря на моя Бог, задето повече от всички ви говоря езици; но в църква предпочитам да кажа пет думи разбрани, за да поуча и други, отколкото хиляди думи на език непознат.........С тези и още много други думи ги посрами, остави ги и си замина по своя път."

Ереста за свещен език е разгромена от самия автор на славянската писменост!!!!
Лъчо
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: ср окт 20, 2010 4:53 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот Лъчо » ср май 11, 2011 12:11 pm

Свети Константин - Кирил Философ в защита на правото на народите за богослужение на разбираем език

"...Когато беше във Венеция, против него се събраха като врани на сокол епископи, свещеници и монаси, подигнаха триезическата ерес и казваха:
- Човече, кажи ни, как сега си направил книги за славяните и ги учиш, когато никой друг преди тебе не ги е изнамерил ¬ нито апостол, нито римски папа, нито Григорий Богослов, нито Иероним, нито Августин? Ние познаваме само три езика, на които подобава да славим Бога в книгите ¬ еврейски, гръцки и латински!
Философът им отговори:
- "Не вали ли дъжд от Бога и слънцето не свети ли еднакво на всички?" И въздухът не е ли еднакъв за всички? И как не ви е срам, като мислите, че езиците са само три, а на всички други народи и племена заповядвате да бъдат слепи и глухи? Бога ли си представяте немощен, че не може на всички да даде това, или завистлив, че не иска? Но ние познаваме много народи, които си имат своите книги, и които въздават слава на Бога всеки на свой език: арменци, перси, авазги, ивери, сугди, готи, авари, тирси, хазари, араби, египтяни, сирийци и много други. Ако ли не искате да разберете от това истината, поне в Библията вижте присъдата си. Давид вика и казва: "Възпейте Господу песен нова, възпейте Господу, цяла земьо!" И пак: "Възклицавайте Господу, цяла земьо, тържествувайте, веселете се и пейте!" И на друго място: "Цялата земя да Ти се поклони и да Ти пее, да пее на Твоето име, Вишний" И пак: "Хвалете Господа, всички народи! Прославете Го, всички племена!" и "Всяко дихание да хвали Господа!" А Евангелието казва: "Които Го приеха, даде им възможност да станат чеда Божий". В същото Евангелие Господ говори: "И не само за тях се моля, но и за ония, които по тяхното слово повярват в Мене, за да бъдат всички едно, както Ти, Отче, си в Мене и Аз в Тебе!" А в Евангелието от Матея рекъл: "Даде Ми се всяка власт на небето и на земята. И тъй идете, научете всички народи, като ги кръщавате в името на Отца и Сина и Света го Духа и като ги учите да пазят всичко, що съм ви заповядал! И ето, Аз съм с вас през всички дни до свършека на света, амин!" И в евангелието от Марка казал: "идете по цял свят и проповядвайте Евангелието на всички твари. Който повярва и се кръсти, ще бъде спасен, а който не повярва, ще бъде осъден. А повярвалите ще ги придружават тия личби: с името Ми ще изгонват бесове, ще говорят на нови езици".А към вас, законоучителите, казва: "Горко вам, книжници и фарисеи лицемери, задето затваряте царството небесно пред човеците; защото нито вие влизате нито влизащите пускате да влязат". И пак: "Горко вам, законници, задето взехте ключа на познанието, сами не влязохте, и на влизащите попречихте!" А Павел пише на коринтяните: "Желая всички вие да говорите езици... И бездушните предмети като пищялка или гусла, които издават глас, ако не дадат разделни звукове, как ще се познае, какво се свири на пищялка или на гусла? Защото, ако тръбата издаваше неопределен звук, кой ще се готви за битка? Тъй и вие, ако не изговаряте с езика си разбрани думи, как ще се разбере това, което говорите? Защото ще говорите на вятър. Толкова например различни думи има в света и ни една от тях не е без значение. Ако прочее не разбирам значението на тия думи, то за говорещия ще бъда чужденец па и говорещият ще бъде за мене чужденец... И тъй какво? Ще се моля с дух, ще се моля и с ум; ще пея с дух, ще пея и с ум. Защото, ако благословиш с дух, как ще каже на твоето благодарение "амин" оня, който е от простолюдието, когато не разбира какво казваш? Ти благодариш хубаво, но другият не се поучава. Благодаря на моя Бог, задето повече от всички ви говоря езици; но в църква предпочитам да кажа пет думи разбрани, за да поуча и други, отколкото хиляди думи на език непознат.........С тези и още много други думи ги посрами, остави ги и си замина по своя път."Ереста за свещен език е разгромена от самия автор на славянската писменост!!!!
stoian11
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: пон апр 18, 2011 4:57 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот stoian11 » ср май 11, 2011 12:40 pm

Отново елементарна манипулация, която се върти около повърхността но не може да достигне до дълбочината, проблема на вас модернистите е че сте прекалено интелектуални, намирате се извън църковната йерархия приемате я като идеология и нищо повече, но въобще не подозирате за нещата които стоят зад нея, никога не сте били и няма да бъдете движеща сила в каквито и да е действия във и извън църквата, някой от вас се досещат смътно за това но заслепени от гордост не чуват нищо освен собственият си глас, който в случая е глас в пустиня и никога не е бил и няма да бъде решаващ.
Потребителски аватар
Деяна
Потребител
Мнения: 250
Регистриран на: нед дек 21, 2008 8:04 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот Деяна » ср май 11, 2011 1:31 pm

Няма как да се сравнява случилото се по времето на Св. Кирил и случващото се сега, тъй като корена, основата на книжовния български език и писменост е старославянския език и писменост, които са се запазили през вековете много добре в Църковнославянския език и писменост.
И когато човек влезе в храма и слуша Църковнославянски език, той не слуша някакъв напълно непознат за него език, не чете някаква напълно непозната и неразгадаема писменност (каквато е била за времето си Кирилицата за всички народи - съвсем нова, напълно неизвестна никому писменост), а се връща към корените си, към основата на българския език!

Точно това свято дело, този дар от Бог за славянските народи Църквата съхранява през вековете!
Лъчо
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: ср окт 20, 2010 4:53 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот Лъчо » ср май 11, 2011 2:02 pm

Отново елементарна риторика! Проблема на вас езикопоклонниците и календаропоклонниците е, че фетишизирате езици, календари, шовинистични идеологии за Трети Рим и т.н.! Проблема на вас клерикалистите е, че се мислите за повече християни от другите и, че сте "надарени" със специална благодат, която ви прави непогрешими и незаблудими! Проблем ви е и, че всеки, който не мисли като вас заклеймявате като горделив, "модернист", "обновленец", "отстъпленец" и прочие термини от целия ви арсенал, с който сте се въоръжили и нападате агресивно всеки, който не споделя вашите идеологии! Проблем ви е и НЕпознаването на Свещеното Писание, от което прозитичат и бедите в Църквата! Проблем ви е и, че всеки който поназнайва ви става неудобен, защото ви пречи за развиването на свръхправославни идеологии! Проблем ви е, че се мислите за движеща сила и, че такива като вас се стараеха да унищожат делото на светите братя, че такива като вас гонеха свети Йоана Златоуст! Проблем ви е, че четете прекалено много благочестиви руски книжлета и отхвърляте всичко което изисква здрав разум и адекватно отношение! Проблем ви е, че дори когато ви се извадят черно на бяло аргументи ги отхвърляте, като неотнасящи се по въпроса! Просто така ви е по-лесно, защото иначе идеологиите ви ще рухнат! Проблем ви е, че осъждате хората и потъпквате достойнството им като ги клеймите, защото искате само вашия глас да определя, кое е истина и кое не!
Потребителски аватар
Деяна
Потребител
Мнения: 250
Регистриран на: нед дек 21, 2008 8:04 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот Деяна » ср май 11, 2011 2:55 pm

stoian11
Потребител
Мнения: 73
Регистриран на: пон апр 18, 2011 4:57 pm

Re: Църковнославянският се говори от Аляска до Владивосток

Мнениеот stoian11 » ср май 11, 2011 3:43 pm

Проблемът ви е, че не можете да направите проблем, господа модернисти, нищо не зависи от вас, вашата значимост е незначителна, вашият гняв е нищожен, вашето православие не е православие, а кухи фрази, вие никога не сте били и няма да станете православни, църковно-славянският език е благодатен и неподвластен на вашите истерии и страхове, имате право да се страхувате за душите си.

Върни се в “пътят към храма”



Кой е на линия

Потребители, разглеждащи този форум: Няма регистрирани потребители и 1 гост